Если честно, жутко устала от этого фика. Для отчета о проделанной работе выкладываю общий черновик, с законченной композицией, но не проработанными деталями и стилистикой.

Четыре года до власти Гван-Ло.
Сдавшие зачет студенты медучилища сидят на спинке скамейки в парке, потому что сиденье голуби засидели, а спинка дождем всегда моется.
- Лонго, как это ты пить не будешь?
Студент медучилища Лон-Гор смотрит на всех лукаво, берет поднесенную рюмку медицинского спирта, опрокидывает, не закусывая, и со словами "благодарю, мне хватит" закрывается книжкой.
- Как хватит? Мы всех пьяными видели, а тебя не видели.
- Ну а морально я с вами!
- Ты аморально с нами? Ты аморален с нами!- смеются однокашники. - А что это ты читаешь? "Различия в анатомии менвитов и арзаков"?! Тебе зачем?
- Это долг врача, какой бы он ни был расы.
- А повторить на трезвую голову слабо? - сказал кто-то, и все засмеялись.
Два года до власти Гван-Ло. Пограничный менвито-арзакский конфликт.
В Серебряных горах воевать сложно, особенно, когда начинается весна, и деревья покрываются "серебрянкой" листвы, где арзаки прячутся не хуже зверей.
Окоп. Где-то слышны автоматные очереди. Рядовой Лон-Гор перевязывает рану пленного арзака. Арзак смотрит на Лон-Гора грустным, но светлым, полным доверия взглядом.
- Потом тебе самому индивидуального пакета не достанется, - говорит Лон-Гору сослуживец.
- Се ля ви, как говорят у них. Это долг врача, какой бы он ни был расы.
Спустя некоторое время.
Подразделение Лон-Гора вместе с пленным арзаком сидит в полуразрушенном здании уже неделю. Попали в окружение. Еду и воду урезали до минимума. Кругом арзаки. В какую сторону бежать к своим - неизвестно, а то еще и дезертирами объявят. Лон-Гор заставляет пленного арзака разрабатывать руку. Когда арзак спит, сослуживец спрашивает Лон-Гора :
- Зачем лечишь? На допросе опять сломают. Не жилец же парень.
- Это долг врача. Какой бы он ни был расы.
Спустя еще некоторое время.
Лон-Гор едет в ставку сдавать пленного. Ехать долго. Арзак уже орудует рукой так, что показывает карточные фокусы и с удовольствием обучает им Лон-Гора. Поскольку арзаки талантливы во всем и просто не могут не делиться своими достижениями с соседями-менвитами, то к концу поездки Лон-Гор становится шулером. Сдавать арзака жалко, он стал как сын, как брат. Но сдать - долг. Долг не врача, а военного. Какой бы он ни был расы.
Год 3-й власти Гван-Ло. Землетрясение близ Арфании. Воздух сер и душен, видимость - 10 метров. Гремят двигатели. Врачи и спасатели снуют между мертвыми, ранеными, камнями и обломками.
- Фельдшер Лон-Гор! Быстро сюда! Оставьте рабов, наконец!
- Это долг врача, какой бы он ни был расы!
- Эй, ты, который там что-то о долге врача? Срочно сюда! – сказал пожилой менвит в форме военного медика, судя по нашивкам – в генеральском чине, а генералов нельзя ослушаться.
Оценив, как Лонго справляется со швами, генерал сказал:
- Ты же не врач, ты фельдшер. Но редко можно найти человека, которому все равно, какой пациент перед ним – менвит или арзак.
- Мне не все равно, - обиделся Лонго.
- А бросай ты свою скорую и иди ко мне на кафедру.
От такого предложения Лонго чуть зажим не выронил. Работа лаборантом на кафедре означает преимущество при поступлении в медицинский институт, куда практически невозможно попасть, и тогда сбылась бы его мечта – стать не каким-нибудь там фельдшером со средним образованием, не медбратом, а врачом, притом лучше во всем этом разобраться, работать не тупо по методике, а самому принимать решения, но… как ответить? Говорить «я счастлив, как Тузик с грелкой», как-то не подобает достойному менвиту…
- В институт космической медицины? Хочешь, а?
Серебряное небо, да хоть в институт доисторической медицины, но только медицины! Многие надеялись после его окончания попасть в космос, но вот Лон-Гора небо не привлекало. Ему тогда казалось все равно, где оперировать – под водой, под огнем, в космосе – да лишь бы оперировать, работать руками, брать живую, бьющуюся материю и быть ее скульптором. Но что ответить? И он ответил просто:
- Есть уволиться со скорой!
20-й год власти Гван-Ло
Маленькая аудитория. За партами сидят арзаки и менвиты. В первом ряду (у окна) сидят одни менвиты, в третьем - арзаки, в среднем - и те, и другие. Их расположение могло бы послужить моделью политической ситуации на Рамерии. У доски - начинающий препод Лон-Гор. Студенты догадываются, что они - его первая в жизни группа.
- Ну, все, что знал, рассказал. Приближается самое радостное событие года - сессия. В заключение позвольте процитировать древнего колдуна Кау-Сора, автора первого на Рамерии труда по медицине: "в руках настоящего лекаря вода становится эликсиром". - выдержав паузу, Лон-Гор поднял со стола бумаги и добавил с иронией, - ну, как я понимаю, вопросов, разумеется, нет...
- Есть! - раздался громкий и звонкий голос.
В первом ряду встала девушка в больших очках и с неудачно-пышной рыжей химической завивкой.
Такой Лон-Гор и запомнил Аль-Ону. Он немного удивленно посмотрел на нее и так же удивленно сказал:
- Пожалуйста.
- А вы могли бы? - спросила девушка, в голосе которой не каждый бы прочел еле заметный вызов.
- Что именно?
- Сделать воду эликсиром!
- Ну, - улыбнулся Лон-Гор, протерев спиной исписанную доску, - если предварительно руки обильно продезинфицировать...
Все засмеялись, кроме Аль-Оны.
Год 112 власти Гван-Ло. На борту Диавоны.
Когда половник поварихи Морни опускался в тарелку Лон-Гора, бортовому врачу казалось, что именно в его супе окажется снотворное, и он заснет, быть может, навсегда. Да и вообще, с тех пор, как его разморозили, чувствовал он себя паскудно. Обедая за одним столом с арзаками, Лон-Гор наблюдал за ними. "Кто бы мог подумать, что они окажутся такими шумными? Говорят без умолку, как еще и есть успевают быстрее менвитов? Странные. Однако, когда один из них начал "да все равно, когда мы сядем...", другие толкнули его локтями с двух сторон... И чтобы я доверял им?!.. А ведь они, кажется, не боятся того, что затеяли, не понимают, что их ждет, они же еще сто раз проклянут свою революцию... хотя тот парень, со сломанной рукой, он вел себя так же, весело и спокойно... неужели они на полном серьезе такие: ни страха, ни совести? Никогда не любил в фразы "мы будем петь и смеяться, как дети, среди упорной борьбы и труда", "человек идет к знаниям, как солдат на войну, исполнившись страха и благоговения", "все боятся на войне, не боятся только сумасшедшие". Хотя все это хорошо подходит к арзакам, но я в это не верю. Может быть, моя война длилась слишком мало, и мне на ней слишком повезло,но я не понимаю фразы "на войне всегда страшно". Не верю я в страх. Когда ты перекатываешься от одного укрытия к другому, выглядываешь видишь дуло автомата, которое ищет не кого-нибудь, а тебя, тебе не до страха, тут другое чувство, неподдельное, уравнивающее и арзаков, и менвитов, и беллиорцев. В бою не страшно... страшно, когда едешь в бронетранспортере, как селедка, и ждешь, с какой стороны тебя подорвут. Страшно, когда прячешься за стеной, истекая кровью, патронов нет, и аккумулятор сел, а ты понимаешь, ЧТО ОНИ СЕЙЧАС СЮДА ПРИДУТ. Вот что страшно. Впрочем, тут же начинаешь соображать, что первого, кто войдет, можно убить прикладом, и смутно вспоминаешь, что тебя вроде как чему-то подобному даже учили, а если войдет второй...в общем, не до страха опять. Весь страх от непрофессионализма. Только вы, ребята, когда окажетесь в грязи и крови, подумаете "лучше б всего этого не было".
Диавона подлетает к Рамерии.
В каюте врача сидят трое арзаков с каменными лицами и сильно нервничающий Кау-Рук, притащившие на простыне Ильсора, уже два часа не подающего признаков жизни.
- Аль-Она, прокипятите инструменты, - обращается Лон-Гор к хирургу-менвитке.
Та не двигается с места. Лон-Гор знает, что его ассистентка - человек не простой, берет ее за локоть и ведет в коридор.
- Что это значит? - спрашивает Лон-Гор.
- Профессор, видит Гван-Ло, я всегда вас слушалась. Но неужели вы сделаете это? Спасти его сейчас - значит на них сработать.
- Это долг врача, какой бы он ни был расы.
- Скорее наш долг - его убить.
- Идите к себе в каюту, - вздохнул Лон-Гор.
Спустя некоторое время.
«Штурман, не вертите зажимом! Это не пропеллер, а вы не самолет... Господин шахтер, осторожнее, вы не уголек рубаете, а грудную клетку... Господин радист, почему у вас руки дрожат? Вы не лиограмму выбиваете!.. Аль-Она! Аль! Где вы?! Унесите которого упавши в обморок... Вот оно, горячее революционное сердце. Такое же, как у всех. Жаль только, что у арзаков оно с неудобной стороны. Аль-Она, на кого ж вы меня покинули? Почему меня окружают одни... долболомы?»
После операции.
В коридоре санотсека на лавке рядом с утилизатором сидела Аль-Она. Лон-Гор запихивал в утилизатор окровавленную вату. Ваты много.
- Ну как? - спросила Аль-Она.
- Скорее жив, чем мертв, что сойдет для сельской местности.
Аль-Она знала: когда Лон-Гор так говорит, это значит, , что операция прошла так, что никому не придраться, разве что профессорам из их общей с Лон-Гором альма-матер, и что с 99,9%-ной точностью ясно, что Ильсор выживет.
- Что вы наделали, профессор, что вы наделали... - повторяла Аль-Она.
Вата рассыпалась по полу.
Лон-Гор нагнулся было за ней, но выпалил:
- Да уберите ее сами!
Правда, потом, после того, как очнулся Ильсор, Лон-Гор зашел к Аль-Оне в каюту и сказал:
- Извините, я сорвался.
- Мне показалось, ничего особенного не произошло, - некстати двусмысленно ответила Аль , пытаясь сделать приятное лицо.
- Это вам, подарок. - Лон-Гор протянул ей карманный, величиной со спичечный коробок томик стихов. И вышел.
Удивленная Аль-Она открыла книжицу на заложенной странице и прочитала:

Весь этот мир —
от блещущей звезды
До малой птахи,
стонущей печально,
Весь этот мир
труда, любви, вражды —
Весь этот мир
трагичен изначально.

И ничего другого
здесь не жди,
А наскреби терпенье
по сусекам
И зная все,
сквозь этот ад иди
И до конца
останься человеком.
(С) : (Автор В.Бушин)
Два месяца по посадки Диавооны. Анабиозный отсек.
- Лон-Гор, как разморозка? - спросил Ильсор.
- У меня сомнения насчет вот этих ячеек. Температура не меняется.
- Так двигатели поздно запустили.
Лон-Гор не понял.
- Тепло с двигателей передается на нагрев ячеек.
"Зачем такие сложности?" - невольно подумал Лон-Гор. Ильсор, будто в ответ на его мысли, добавил:
- При расчете амортизационных отчислений...
Дальше шло что-то непонятное для врача, и он задумался: "Зачем он мне все это объясняет? Я врач, не мое дело - все знать".
- ...два процента! - гордо закончил Ильсор.
- Два процента? - рассеянно повторил Лон-Гор.
- Это миллионы!
"Арзак есть арзак", - подумал врач.
- Более того, - продолжал Ильсор, - благодаря безотходным биотехнологическим установкам Диавона может существовать практически автономно. А на какие хитрости пришлось пойти, чтобы доказать необходимость 200%-ного запаса прочности, чтобы корабль мог опускаться в самых глубоких точках океана!..
- Значит, менвитскую часть экипажа вы не разморозите?
- Посмотрим.
- Уж не собираетесь ли вы нас использовать как заложников?
- Спящий экипаж рискует не больше, чем мы. А вас, доктор, после того, что вы для меня сделали, я не имею права удерживать на борту после приземления. Я был бы счастлив видеть вам нашим сторонником, но более чем уверен, что вы никогда на это не пойдете. Но если бы вы продолжили курировать анабиозный отсек, мы все были бы вам очень благодарны.
- Это долг врача, какой бы он ни был расы.
- Скажите лучше, каких бы он ни был политических убеждений?
- Я в политику не вмешиваюсь.
- Политикой...
- Так или иначе занимаются все. Но я - не все, и именно это всегда меня спасало.
- Но вы же считаете, например, Кау-Рука кем-то, Кау-Рук для вас герой положительный или отрицательный?
- Я не считаю его ни героем, ни предателем. Я считаю его вменяемым человеком в сложной ситуации. И вас, кстати, тоже. Хотя вы сейчас чувствуете себя немножко героем, а чуть позже ощутите себя предателем. Только тогда вам вряд ли кто-то искренне скажет, что это не так. К сожалению, не в моих силах вас предупредить, вы ведь не были на войне.
- А вы не были в рабстве.
Лон-Гор крепко задумался. «Смыться? Куда? Не будет ли хуже? А Аль? Можно ли ее спасти? Нет, после ее выходки вождь арзаков никогда не согласится… Так, Лонго, тебя просто по очень большому блату предупредили, что БУДЕТ ПОЛНЫЙ КАНЕЦЪ, и единственный тут бонус – ты можешь попрощаться…»
Когда Лон-Гор поднял голову, Ильсора уже след простыл.
***
А что, если…?» - задумался Лон, сравнивая свое фото с пропуска на Диавону со своим отражением в зеркале. – «Никто не узнает».
***
Вечер. Улица. Набережная. Фонарь. Аптека. Что, если Цасор там не окажется? Оказалась. Прохожий Лон-Гор постоял у витрины, краем глаза следя за очередью.
Из радиоприемника лилась тихая, грустная и красивая мелодия. Да, Цасор такую любит. И не изменилась она почти. Вот оно, то сокровище, которое дано только одному Лон-Гору – его память, которую у него никто никогда не отнимет. За окном мерно покачивалась серебряная рябь канала. И музыка дрожала, как серебро. И в этом дрожании прохожий Лон-Гор чувствовал затишье перед бурей. Море, музыка, красавица… Вот вы тут все в очереди такие красивые, такие спокойные. А через какой-нибудь год вам точно аптека не понадобится. И аптеки-то не будет, а может, и набережную снесут. А знает об этом сейчас во всем городе только один прохожий Лон-Гор. И прохожему Лон-Гору от этого тошно. Как должен себя чувствовать идущий на эшафот, видя во всех красках встающее солнце? «Опять ты мне эту икру поставила?» Нафиг солнце встает, скорее бы уж?..
Аптека. Фонарь. Набережная. Улица. Ночь. Шаги за спиной.
- Лонго! Лонго! – кричит, задыхаясь, Цасор. Упала лента с волос, и пышную гриву кидает из стороны в сторону.
Лон-Гор останавливается и ловит ее в свои объятья.
- Почему ты ушел? – шепчет Цасор, цепко держа своего Лонго за одежду.
- Я не могу тебе сказать, к сожалению.
- Мне как раз можешь.
- Не могу, это не моя тайна.
- Все ты можешь.
- Не могу. Скажи лучше, как ты догадалась.
- Я не гадала. Ты изучал стенд с формами, которые только по рецепту. Любой врач это и так знает, а непосвященному это ни к чему. Значит, это должен быть врач, который давно не практиковал или врач, который долго был отрезан от внешнего мира. В твоем случае – внешний мир отрезан от врача. За 35 лет сменились почти все препараты
- И ты так догадалась?
- Нет, конечно. Просто тебя невозможно не узнать. Так скажи, наконец, почему ты ушел? У тебя, рагоныпобери, кто-то есть?
Лон-Гор поцеловал ее, чтобы больше не задавала вопросов.
- Что тебе обещали за сотрудничество с арзаками? Бассейн Гван-Ло? Квартиру в Бассании?
- Я вам еще раз повторяю, это был долг врача, какой бы он ни был расы.
- А у нас есть есть человек, который утверждает, что ты пользовался покровительством их атамана. Кстати, вот и она.
Вошло несколько вооруженных менвитов, за ними – Аль-Она в разбитых очках. Ее усадили напротив Лон-Гора. Не успел следователь ничего сказать, как она быстро заговорила:
- Простите, что вас сдала. Иначе нельзя было, так было нужно, неужели вы не понимаете!? Простите меня! Вы не представляете…
Охранники уже было хотели заставить ее замолчать, но следователь знаком остановил их. Ему и самому было интересно, чем закончится сцена, которой он от Аль-Оны никак не ожидал.
- Вы не представляете, чего мне это стоило! Я бы за вами не то, что в бой, я бы за вас под пули бросилась, неужели вы этого не понимали!?
Лон слушал со скептически-надменным видом. «Это ей стыдно или ее заставили? Заставить-то все, что угодно, можно, только вот где здесь ловушка?»
-Вы же знали, куда может завести авантюра с водой.Неужели вы не понимали, что я должна была вас сдать, несмотря на то, что люблю вас…
- Замолчи!!! – вскричал Лон-Гор неожиданно даже для самого себя.
- Верьте мне, умоляю вас! Я понимаю, что ничем доказать не могу, но знайте…
- Да вы же с ума сошли, - пошептал Лон-Гор, но было уже поздно.
Поезд стоит уже сутки. В вагоне темно и тесно. Окно почти под потолком - длинное, узкое, зарешеченное, с одной стороны разбито и заткнуто курткой. Заключенный Лон-Гор поит еле приведенного в чувство больного растопленным снегом с крыши вагона - а что экс-медик еще мог сделать, кроме хоть что-нибудь?
- Только держись, Зур-Хоо, только держись, еще немного осталось. Слышишь, стреляют? Скоро нас отпустят арзаки.
- Арзаки? - донесся голос из темноты. - Давно же тебя посадили. Сейчас мир делитсяне на арзаков и менвитов, а на сторонников и противников Гван-Ло.
Зур-Хоо открыл глаза и спросил:
- А нас точно освободят?
- Точно, - сказал Лон-Гор, - и вообще больше сажать никого не будут... только штрафовать. И каждому - по электрической зубной щетке...а еще - свободная любовь по субботам и бесплатно всем по стопке в воскресенье по утрам...короче, и бесплатные сто грамм в воскресенье по утрам! Как ты на это смотришь, Зур-Хоо?.. Зур-Хоо!!!
***
"Нет, Аль-Она, в моих руках вода не становится эликсиром" - подумал Лон-Гор, когда арзаки похоронили Зур-Хоо в лесу рядом с железной дорогой.
…Они привыкли к постоянной тяжести в голове, к недосыпанию, а запаха, который сперва начинал душить каждого, кто входил в цех, уже просто не замечали. Их мысль иногда не успевала за руками, но попадет ли очередная партия вещества в цель, им давно уже было все равно.
Надсмотрщиц у них было две: одна начальник, другая ведущая, но только они мало отличались друг от друга по внешности и характеру.
Помимо вопиющего несоблюдения техники безопасности, первые дни Аль-Она тихо бесилась от факта, что ее отправили работать с арзаками. И видела насмешку в том, что арзакские девушки улыбались в ответ на ее угрюмую мину.
Потом, когда сообразила, как идет процесс, обратилась к ведущей с предложением сразу, не разливая по булылкам, подавать растворитель из дозатора по системе труб.
- Тебе делать нечего? - ответила главнаяменвитка.
- Вы же видите, что люди ничего не успевают, измотаны...
- Ах, отдохнуть хочешь? Ну пойдем, я тебе покажу комнату отдыха.
Из "комнаты отдыха" Аль-Она вернулась мокрая и дрожащая, уже на следующий день. Все это время она сходила с ума и думала о Лон-Горе, стараясь держаться с достоинством, когда начальницы смотрели ей в глаза. Соседка-арзашка Клио поприветствовала ее, не отрываясь от пробирок. Аль кивнула, опустила глаза на оставленную еще вчера канистру. "Но том же месте", - подумала Аль-Она, - надо скорее наверстать". Подняла канистру и стакан, с трудом пытаясь сосредоточить мысли. Но мысли рассыпались, от чего Аль-Оне стало страшно. Вместо мыслей о работе в голову пришло следующее: "А ведь это гонка. Гонка без конца, на всю жизнь, без смысла, без перспективы. Начинаю понимать тех арзаков с "Диавоны"... Я здесь, занимаюсь фиг знает чем, а он... он думает, что я предала его." И тут Аль-Она поняла, что не только не в состоянии соображать, а даже в руках ничего не держится. И, наверное, впервые в жизни, она решилась отдохнуть: села на корточки в углу за шкафом, прислонилась к стене и попыталась заснуть хоть на секунду, чтобы это было хоть похоже на сон. Но заснуть не получалось, видимо, из-за действия растворителей на нервную систему. Ее руки дрожали, а глаза заливались густой мутью слез.
- Ты что? - раздался голос рядом.
- Это не завод медицинских препаратов, это тюрьма, это тюрьма, тюрьма...
- Успокойся, - сказала Клио, даже решившая бросить свои пробирки, - это не тюрьма, это твой дом, он тебя защищает, он тебе все дает, ты в нем будешь жить. И такую работу надо еще заслужить, - добавила арзашка, не замечая двусмысленности фразы.
- Отстань, - еле слышно выдавила Аль-Она.
- И неважно, что там, за забором, может, трава и зеленее, а здесь своя экосистема, своя биология. Ты просто привыкни к тому, что это твой дом.
Так сказала соседка и прикоснулась к плечу Аль-Оны. Та отшвырнула ее руку и пулей вскочила.
***В цехе вокруг главного реактора собрался весь персонал – арзашки-аппаратчицы в комбинезонах и арзашки-аналитики в белых халатах. В толпе слышались разговоры: «А что делать-то будут?» - «Наверное, забастовку»
У входа стояла группа давно небритыхарзаков и арзашек в камуфляже и с автоматами. Их предводитель (Ильсор) обратился к менвиткам, стоявшим перед ним, вытянувшись во фрунт, пока один из арзаков, в дырявых штанах, отсоединял от них провода лучевиков.
- Больше на заводе никого нет?
- Есть еще в комнате отдыха, - сказала арзашка с аналитики.
- Приведите, - распорядился Ильсор.
Аль-Она, мокрая до нитки, лежала без сознания посреди толпы в цехе.
- Нашатырь есть? –спросил Ильсор.
В толпе пошептались.
- Аммиак, что ли?
- Есть аммиак десятипроцентный, - сказала аналитичка.
- Давай. А способен ли кто-нибудь из вас держать оружие?
Арзаки продолжили совещаться на стратегические темы, пока Клио не вернулась, еле таща стеклянную бутыль величиной с ведро.
Арзак в дырявых штанах начал читать лекцию персоналу цеха – о том, как разбирать автоматы.
Ильсор, посмотрев на Клио в легком недоумении, смочил раствором какую-то грязную тряпку из кармана, испортив, к ужасу аналитички, целую бутыль, чистую для анализа, и привел в чувство Аль-Ону. Когда она открыла глаза, первой ее мыслью было «какой странный менвит, с карими глаазами», а первой мыслью Ильсора было «какая странная арзашка, с голубыми глазами». Они не узнали друг друга – Аль никогда не представила бы себе элегантного вождя арзаков в менвитском костюме и с бородой, а Ильсор никогда не представил бы себе Аль-Ону с короткими волосами, без ядерной завивки и без очков.
- Что вы с ней делали? – пробормотал озадаченныйИльсор, обращаясь, скорее, к самому себе, - побывал на одиннадцати заводах, а нигде такого не видел.
- Такую работу надо еще заслужить, - сказала Аль-Она с одной ей понятной гордостью и приподнялась на дрожащих руках, от чего с воротникавода потекла ручьями.
Однако Ильсор кивнул уважительно.
- Цасор! – окликнул он свою сестру, - поручаю эту арзашку твоим заботам.
Подошла Цасор, одетая так же, как брат, и лицом похожая на него, Ильсор же исчез из поля зрения.
Аль-Она, успевшая к тому времени подняться на колени, протянула сестре вождя руку, от чего из манжета вылилась порция воды.
- Приятно, познакомиться. Аль-Она, - сказала менвитка.
У Цасор вытянулось лицо.
- Да-да, я не арзашка. Я с Диавоны.
У Цасорлицо вытянулось еще больше, но она тут же подавила эмоции, ласково улыбнулась и пожала Аль-Оне руку. Та одновременно попыталась подняться, но ноги тут же предательски подогнулись, и только вовремя подставленное плечо Цасор не дало Аль-Оне упасть.
Ночь. Служебное помещение завода, из окон видна колючая проволока, венчающая ограду.
ВошлиЦасор, Аль-Она и Клио, все в запорошенных снегом телогрейках. Цасор задернула занавески, зажгла фонарик, осмотрелась.
- Вот ключи от сейфов, вынимайте все документы.
Клио вопросительно посмотрела на Цасор.
- Топить ими будем, а то в цехе все закоченеют, пока отобьемся. Смотрите, может где остались патроны.
- Да станут они тут патроны оставлять, - скептически сказала Аль-Она, - да и вообще, лучше бы Ильс меня в стрелки поставил, а не в санчасть. Все равно эти арзачата стрелять не умеют. Вот почему, например, ты, Цас, со своим фармобразованием не в санчасти?
- Так исторически сложилось.
- Исторически… Они не понимают, что один патрон – один труп. Все. Их этому не учили.
- Не понимаешь ты, глупая. Ильс же тебя бережет. Он влюбился, все признаки налицо.
- Да ну, тоже.
- Нет, я своего брата знаю, как облупленного. Я ему пеленки меняла, с ложки кормила. Я всегда вижу, когда он влюбляется.
- Ах, и какая же я по счету?
- Не смейся, у него так серьезно сто лет не было. Да и вообще не было никогда. Вот отобьемся – и поженитесь.
Аль-Она не выдержала и прыснула со смеху.
- Без меня меня женили.
Беспокойство охватило Аль-Ону. Она, конечно, была уверена, что любит Лон-Гора, и только его будет любить всю жизнь, и что (долга перед менвитским государством для нее теперь не существовало) между счастьем всего мира и Лон-Гором она, конечно, выберет своего любимого препода. Но! Она боялась, что когда-нибудь не выдержит, увлечется кем-нибудь другим, и поэтому, когда с ужасом стала замечать за собой, что приобрела привычку засматриваться на фигуру Ильсора, и что каждое слово, вскользь им сказанное, рождало в ее душе атмосферу тепла, спокойствия и уюта, удесятеренную контрастом с постоянной опасностью и напряженным трудом. И тогда она называла себя пошлой мартовской кошкой, закрывала глаза и силой поворачивала себя спиной к Ильсору. Ей хотелось говорить колкости в его адрес, чтобы на всякий случай с ним поссориться и исключить соблазн. И сейчас, когда ее чуть ли не заставляли выйти за него замуж, она подумала, что чем сильнее будет открещиваться, тем скорее все догадаются о ее неравнодушии к Ильсору. И Аль-Она решила принять бой, чтобы показать всем, что она не волнуется.

- Да нет, я тебе серьезно говорю. Дойдем до Бассании – он тебе предложение сделает. Соглашайся! На что хочешь спорим.
- Да что у тебя есть, - насмешливо произнесла Аль-Она.
- Ящик конъяку, - пошутила Клио из-за шкафа.
- Ведро мороженого, - поддержала Цасор.
- Нет, только не мороженого, брр, - сказала Аль-Она. – Лучше горячего молока.
- И яичницу, - сказала Клио.
- Клубника со сливками, - продолжила Цасор, замечтавшись.
- И потом, - сказала Аль-Она, приняв игру, - разве арзаки на менвитах женятся?
- После революции – обязательно. Вот у меня жених – менвит, и мы поженимся после революции.
- А кем работает?
- Врачом. Он на Диавоне летал, ты его знать должна.
- Кто?!
- Лон-Гор. Ты же его знаешь?
- Да, конечно. Приглашаю тебя на свадьбу. И будет там и горячее молоко, и свежий хлеб, и клубника со…
***
Взрыв гранаты, каким-то чудом проскочившей меж полос колючей проволоки, оказался не очень сильным, даже стены уцелели. Аль-Ону и Клио защитили железные двери сейфов. Аль первой выскочила из укрытия и увидела распластанную на полу окровавленную Цасор, подскочила к ней, не зная, за что хвататься. Взрывной волной арзашку отбросило назад, и ее голова почти упиралась в противоположную окну стену, украшенную портретом Гван-Ло, забрызганным свежими красными пятнами. Цасор посмотрела на Аль-Ону круглыми глазами, откашлялась кровью и прошептала:
- Передай ему... с его именем… умру.
- Кому?
Цасор молчала и только умоляюще смотрела на Аль-Ону. Та собралась с духом и выдавила:
- Лон-Гору?
Цасорутвердительно опустила и подняла веки. Послышались выстрелы. Аль-Она подумала, что надо оттащить Цасор под подоконник, но она этого не перенесет. Потом подумала, что хорошо бы загородить сейфом окно, но сейфы оказались вмонтированными в пол. И Аль-Оне ничего не осталось, как сидеть на коленях возле Цасор и, вздрагивая при каждом выстреле, перевязывать все, что можно было перевязать. Одна пуля попала прямо в испачканное изображение Гван-Ло, почти рядом с головой Аль-Оны. В это время Клио, не вылезая из сейфа, связалась с Ильсором по рации, и он тотчас прибыл. Еще несколько арзаков, охранявших стену, явились раньше, на звук взрыва, но без Ильсора его сестру трогать не стали, однако щедро ответили на выстрелы, заняв позиции по бокам окна и под подоконником.
Ильсор сказал «здесь нельзя оставаться, Цасор надо перенести в более безопасное место». Аль-Она ответила «ни в коем случае». Наконец, у арзаков кончились патроны, а у одного – сел аккумулятор лучевика. И Ильсор сказал, что уйти необходимо. Аль-Она начала ругаться на Ильсора так, как Баан-Ну на него не ругался, и запретила поднимать Цасор. Ильсор спросил, почему Аль-Она не извлекла все осколки, та еще раз выругалась, и сказала, что от этого Цасор сразу умрет. Сама же Цасор больше не сказала ни слова, но ее глаза не переставали сочиться слезами. Тут Ильсор не выдержал и сказал: «Если ты сейчас ничего не сделаешь, я тебя убью». «Убей» - ответила Аль-Она.
Тогда Ильсор наклонился к сестре и сказал: «Милая, родная, сможешь выдержать, если мы сейчас тебя поднимем?» И Цасорутвердительно прикрыла и подняла веки, и, кажется, даже перестала плакать.
- Ильсор! – крикнула Аль-Она. - Уходите. А меня с Цасор оставьте. Ей переливание нужно. Я сдамся. Солдатам Гван-Ло я скажу, что была вашей заложницей, а Цасор – моя верная служанка. Ее можно спасти, но наших сил для этого не хватит.
- Тебя убьют прежде, чем ты откроешь рот, - сказал Ильсор, сдернув со стены портрет Гван-Ло, оказавшийся гобеленом.
Арзаки приподнимали Цасор то с одной, то с другой стороны, подпихивая под нее гобелен. Сестра Ильсора молчала, и одной Аль-Оне было известно, чего это молчание стоило. Только раз Цасор произнесла имя своего избранника, когда под спиной протаскивали ковер. Наконец, четверо арзаков, Аль-Она и Ильсор ее подняли. Цасор последний раз жадно схватила ртом воздух, широко раскрыла глаза, и взгляд ее остановился.
Ильсор тогда, сразу, будто и не заметил смерти своей сестры. Много позже, пока они все вместе, все оставшиеся в живых баррикадировались в цехе, вождь арзаков на глазах у всех, все равно спрятаться было некуда, плакал, как ребенок, таская доски и металлолом. И в тот момент Аль-Она, сама того не домысливая, была готова отдать все на свете, чтобы Ильсору стало хоть капельку легче на душе, и любила вождя арзаков больше всего на свете, больше, чем Лон-Гора.
***
Ильсор не разговаривал с Аль-Оной до победы арзакской революции. Но, хотя ряды восставших росли неуклонно, из своего, фактически, гвардейского отряда, Ильсор Аль-Ону не отпускал, хотя она не раз высказывала желание перейти служить от него подальше. Когда стало ясно, что скоро сдастся дворец Гван-Ло, вождь арзаковразыскал ее, извинился, сказал, что сам во всем виноват, и надо было лучше за всеми следить, а Аль-Она, в свою очередь, сказала, что его ни в чем не винит, и что это она во всем виновата. И Ильсор поспешил уйти, несколько успокоенный.
Никто Лон-Гор сошел с поезда в Бассании, как был, в арестантской форме, не имея никакого багажа, кроме справки, выписанной ему арзакским революционером: «Сиим удостоверяется, что податель сего Лон-Гором является». И все. Точка. Слава Солнцу, хоть поезда в честь революции ходили бесплатно, ведь кому платить - неизвестно.
Никто Лон-Гор шел по улице, и поминутно ему бросались в глаза плакатты с изображением… Цасор. УлыбающейсяЦасор на танке в мешковатых камуфлированных штанах и маечке-алкоголичке. Но что-то нехорошее показалось ему в этом плакате. Тревожное.
Был вечер. Улица. Набережная. Фонарь… Аптека? Нет аптеки. Вместо аптеки – мемориальная доска «Здесь работала Цасор такая-то, год рождения и год…смерти».
Фонарь. Набережная. Улица. Еще не ночь. Никто Лон-Гор спешил в свою альма матер – может, возьмут на работу? А может, им нафиг никто не нужен? Только чувствовал он, что очень устал и вообще никуда не хочет спешить – там, возле института стояла скамейка, на ней он посидит и отдохнет, а потом уже двинется искать своего генерала, некогда устроившего его судьбу. Но скамейки не оказалось, а силы только до скамейки и были рассчитаны, и никто Лон-Гор тяжело опустился на снег.
«Так, значит, Цасор, ты знала, что революция готовится, хранила этот секрет от меня? А я знал, что революция готовится, и хранил этот секрет от тебя. Глупо получилось».
Ночь.
А Лон-Гору казалось, что еще рано. К нему подошел арзак с автоматом. «Застрелит? Может, и застрелит», - вяло подумал никто Лон-Гор.
- Вам плохо?
- Нет.
Арзак прошел шагов десять дальше, походкой «как будто он открыл пятьсот америк». Развернулся и вернулся к Лон-Гору.
- Вам плохо?
- Мне хорошо.
- Что вы здесь делаете?
- Отдыхаю. Ценю ваше внимание и нижайше прошу направить свою неуемную заботу на тех, кому это действительно необходимо.
- Где вы живете?
- Нигде. – сказал Лон-Гор и сам ужаснулся этому факту.
- У вас родственники в Бассании есть?
- Нет.
- А друзья?
- Н-нет. – «А кто знает, как ко мне отнесутся старые товарищи?» - И я вам еще раз повторяю, что не смею больше вас отвлекать от ваших занятий.
- Может, вам врача вызвать?
- Благодарю, не стоит. Во-первых, я тоже врач по образованию, во-вторых, вот это здание напротив – институт космической медицины. А за зданием – больница, служащая базой для исследований. И поэтому я вас настоятельно прошу, дайте мне отдохнуть спокойно.
- Так вы врач?! – неожиданно пришел в восторг арзак. – А я как раз мечтал стать врачом…
«И скольких ты ради этого убил?» - подумал Лон-Гор.
- … а институт – это просто подарок судьбы! Если бы вы могли… вы ведь туда идете, верно?
- Я все понял. Пошли. Деятель…
- Меня Энмар зовут.

…По коридору навстречу им шла Аль-Она с нестрашной прической и в нестрашных очках. Она остановилась и замерла.
- Здравствуйте, Аль-Она. Это Энмар, он теперь будет у нас работать…и… я…тоже. Энмар, это Аль-Она, замечательный хирург…
- Вы что курили? – сказала Аль-Она.
- Ну, я пошел, - ретировался Энмар.
- До завтра, Энмар! - попрощался Лон-Гор.
- Да здравствует завтра! – ответил арзак.
- Профессор, - собралась с мыслями Аль, - я должна сообщить вам… последнюю волю… сестры Ильсора…Цасор.
- Говорите!
- Она просила передать, что последней ее мыслью будет ваше имя.
Аль-Она шагнула вперед, и Лон-Гор машинально шагнул за ней, и она поняла, что он ждет подробного рассказа, только спросить боится.
- Меня послали работать на завод… как арзаки. А потом пришли революционеры. А потом гванловцы нас чуть не перебили, в Цасор осколки гранаты попали, а я рядом была. Потом она и сказала мне, что вам передать. А потом нас потеснили гванловцы, надо было уходить, мы ее подняли, и она умерла.
- П-повреждения?
Тут Аль-Она сказала Лон-Гору несколько слов наодним врачам понятном языке.
- Так она же у вас от болевого шока умерла, - с расстановкой сказал Лон-Гор. – Почему вы ее не загипнотизировали? Почему?
- Н-не догадалась… - сказал Аль-Она, схватившись за голову.
- Да это же было на лекции! Это вы так внимательно меня слушали!? Может, это даже на экзамене было!
- Клянусь, я забыла! Я не специально!
- И чтоб я вам поверил после того, как вы себя вели при операции с Ильсором? После того, как вы меня сдали!
- И себя, заметьте, тоже! И после этого вы меня обвиняете в том, что я отняла у вас любовь!? Да ведь когда любишь, разве не желаешь самого лучшего, разве не могла я не желать спасти ее для вас любой ценой?
- Да что вы понимаете в любви!
- Что я понимаю в любви!? Ну знаете, это уже слишком. Я под эту любовь всю свою жизнь угробила, я попала на этот гребаный корабль, и к этим гребаным следователям, мне всю жизнь последствия расхлебывать! Всю жизнь лечиться! А все ради чего? Чтобы услышать, что вы в мою любовь не верите? Блин, да и так жизнь положила, чтобы вам это доказать! Почему получается, что все время доказываю обратное?!
Тут с лестницы вышла уборщица и продолжила мыть пол в коридоре со словами:
- Ну что за люди вы оба. Человек умер. Нет бы выпить за него, помянуть, на могилу сходить. А вы все что-то делите. Вину делите.
- Тут некоторые уже настерилизовались, - сказала Аль-Она
На следующий день Лон-Гор пришел к завхозу и спросил, куда делась скамейка, которая стояла возле института.
- А ее на баррикады пустили.
Лон-Гор сходил на баррикады и нашел там несколько подходящих досок. Но только не нашел гвоздей. А когда на следующий год он стал читать лекции первокурсникам, сказал им «Кто хочет зачет автоматом, завтра приносит гвоздь. Можно пилу или рубанок». На следующий день кто-то принес целый мешок гвоздей, у кого-то оказались инструменты, а кто ничего не нашел - доски принесли. Хватило на целых две скамейки, таких же, как там, где Лон-Гор учился на фельдшера.
Когда мимо проходил заместитель ректора и спросил, что здесь происходит, Лон-Гор сказал: «А у нас тут эксперимент: лабораторная по анатомии на улице». Зам ректора покосился на Энмара, размахивающего топором, и пошел своей дорогой.
А когда закончили, Энмар первым хотел было вскочить на лавочку, но Лон-Гор сказал: на этой скамейке надо сидеть на спинке.
- Почему?
- Голуби засидят. А со спинки дождь смывает.
И с тех пор все, а не только студенты, стали сидеть на спинке скамейки.
Прошел год после революции. Аль-Она после разговора с Лон-Гором начала тушеваться, даже одежду стала носить серую и незаметную.
Однажды, в день медика, по институту прошел слух, что приедет Ильсор. Или не приедет, а может, уже приезжал.
Аль-Она не собиралась оставаться на «заседание». Вечером, когда на улицах уже никого не было, вышла из института, и, пройдя по парку немного вперед, увидела, что кто-то сидит на лонгоровской лавочке. Не на сиденьи, а на спинке, как положено. Неизвестный, завидев Аль-Ону, легко соскочил со скамейки, подбежал к ней и оказался Ильсором, отдохнушим, а в вечернем свете фонарей и полутени весенних крон даже более прекрасным, чем раньше.
- Привет! – сказал Ильсор.
- Привет.
- Пойдем?
- Куда?
- Не знаю. Это тебе.
Перед Аль возник букет цветов.
- Не надо. Тебя Рамерия ждет.
- Вся нормальная Рамерия давно уже спит.
- А как твои оппоненты отнесутся к тому, что ты гуляешь с менвиткой?
- Позавидуют. Это вполне в русле нашей политики. Чтобы все гуляли со всеми.Арзаками, менвитами, метисами, арсенитами, лидейцами, беллиорцами…
- А у меня, прости, Ильс, но совсем другая политика. А я бы пошла гулять только с одним человеком.
- Тогда почему ты с ним не гуляешь?
- Не зовет.
- И до каких пор ты будешь держать скелеты в шкафу?
- Ну вот, представь, я его брошу и пойду с тобой. Ты ведь никогда не будешь уверен, что не брошу тебя так же, как когда-то бросила его.
- А я и так не буду уверен, - улыбнулся Ильсор и вторично протянул Аль-Оне букет.
- Я люблю Лон-Гора.
- Лон-Гора!? – удивился Ильсор, только сейчас перед ним предстала загогулина во всей своей сложности. Цасор рассказывала ему о Лон-Горе. – Ну, тогда желаю успеха. А букет ты все-тки возьми, не обратно же его сажать. Пусть он принесет тебе удачу.
- Спасибо, - улыбнулась Аль-Она. – Я бы хотела попросить тебя еще об одном. Забери ленту «За революцию», которую ты мне вручил после взятия дворца.
- Нет.
- Забери.
- Нет, не возьму, и не проси. Пусть будет у тебя. А то ты быстро забываешь.
И после этого разговора с Ильсором в Аль-Оне проснулась та частица дьявола, которая живет в каждой женщине, может спать годами, но никогда не умирает. Аль пошла не домой, а обратно в институт.
В коридоре мимо нее прошел Лон-Гор и странно посмотрел на нее, увидев с букетом.
Аль-Она на это не рассчитывала. Не зная, как отреагировать, с вызовом спросила:
- Нравится?
Лон-Гор с недоумением посмотрел на нее, ничего не сказал и прошел мимо.
Аль-Она поставила букет в ближайшуюмусорницу.
В зале заседаний слышалась арзакская гитара. Отмечание уже началось.
Нет, помимо тех, кто делает культ из спирта или его отсутствия, большинство нормальных людей Аль делила на тех, для кого выпивка – повод для разговора, и тех, для кого разговор – повод к выпивке. Но, хотя Лон-Гор значился во второй категории, к любителям выпить Аль его не относила.
Освобожденные арзаки ввели дурацкую традицию петь. Они пели все и по очереди. Но Аль-Оне, в данном случае, это было на руку. Она сама вызвалась и спела «Вальс гемоглобин», после чего Лон-Гор сказал «распелись тут» и демонстративно вышел. Вернувшись, начал так целенаправленно напиваться, как Аль-Она от него не ожидала. А потом, когда уже основная масса народу начала расходиться, пришел Энмар (как оказалось, он не настолько был повернут медицине и, попав на каферду органической химии, там и остался). Энмар предложил протестировать влияние им самим полученного спирта на организмы арзаков и менвитов., и самые несемейные и отчаянные пошли к нему. Лон-Гор кричал, что это долг врача, какой бы он ни был расы.Аль-Она попыталась отругать Энмара в самых крепких выражениях за то, что он поит народ водкой. Энмар в не менее крепких, но непонятных Аль-Онеарзакских выражениях объяснил ей, что никогда не опустился бы до того, чтобы предлагать водку, и что у него, какой бы синтез он ни ставил, всегда получается только чистый спирт.
Веселый вечер продолжался на кафедре органической химии. Лон-Гор зажигал и танцевал со скелетом. В итоге, когда оказалось совсем поздно, выяснилось, что он не транспортабелен. Решили так и оставить на ночь. «Все равно, - как сказал Энмар, - мне семьдесят два часа кипятить». Аль-Она, которой казалось, что она тут самая трезвая, заявила, что при Гван-Ло такого безобразия не допустили бы. И посчитала своим долгом тоже остаться на ночь – мало ли что, а в лаборатории по технике безопасности нельзя работать в одиночку.Энмар хотел отправить ее домой вместе со своими товарищами, но она вцепилась в газовый баллон и сказала, что если ее попытаются оттащить, она этот баллон развинтит. Поэтому ее оставили.
Лон-Гор проснулся в лаборантской где-то в пять утра. Рядом с ним лежал скелет и улыбался ему во все зубы. Лон-Гор попытался вспомнить, где он, и что делает со скелетом. Потом посмотрел в окно. Светало. Аль – Она стояла перед зеркалом и причесывалась. Ее силуэт в профиль на фоне мутно-белого неба казался будто нарисованным художником черной тушью на белой бумаге.
Аль-Она повернулась к Лон-Гору и сказала:
- И много у вас еще скелетов в шкафу? Жизнь дана, надо жить.
Лон-Гор напряженно протер рукой лицо и проговорил:
- Это долг врача, какой бы он ни был расы.
За стеной послышался хохот Энмара.
***
Жених Лон-Гор вел невесту Аль-Ону регистрировать брак по всем людским и божественным законам. Когда они переходили улицу, над светофором они увидели плакат с улыбаюющейсяЦасор на танке, в камуфлированных штанах и маечке, и Лон-Гор подумал: «Цасор, ты ведь знаешь, кого я на самом деле люблю».

Несколько лет после власти Гван-Ло.
Лог-Гор возвращается домой с дежурства. Тихо отпирает дверь, на цыпочках прокрадывается по коридору мимо пары десятков соседских дверей и одной своей, за которой спят его дети и жена Аль-Она, и, наконец, открывает дверь в вожделенную ванную. Незнакомый шорох, и сердце екает, как в былые времена, но тревога ложная: из кухни выходит незнакомец-арзак и протягивает Лон-Гору пакет.
- Что это? - шепчет врач.
- Партия рамерийской революции дарит вам отдельную квартиру.
«…Значит следующим пунктом предложат бассейн Гван-Ло…» - подумал Лон-Гор.

- Передайте партии революции, что мне не надо от нее никаких подарков,- строго и будто немного обиженно говорит Лон-Гор.
- Почему?
- Это был долг.
- Долг врача? Какой бы он ни был... А танцевать со скелетом – это тоже долг врача, какой бы он ни был расы?
- Картежник, ты меня через институт нашел? Нет, лучше молчи, пошли на лестнице поговорим…Здесь есть одна половица, на нее наступать не надо, иначе мы живыми до выхода не дойдем…
Они вышли на лестницу, где горит яркий свет, увидели друг на друга и… Оно конечно, когда тебя пытают, уместно пустить слезу - здоровее будешь. Но сейчас арзак и менвит не хотели показывать друг другу своих слез, и поэтому обнялись крепко и долго.
Через год Лон-Гор заканчивал читать курс лекций своему первому послереволюционному набору.
В последний раз оглядев студентов в полном сборе, он пожалел об Аль-Оне-студентке, с которой он никогда больше не встретится, о той, прошлой Аль-Оне, наивной и уверенной в себе девушке, которой казалось, что она знает медицину, и что на все вопросы можно найти ответы. И вообще подумал, что раньше не пытался запомнить всех студентов… студентами.
- Ну вот, все что… смог, рассказал. Да, и еще. Долг врача свят, но не всегда выполним. Иногда приходится делать хотя бы возможное, действовать по обстоятельствам и своему усмотрению. Кажется, это называется творчеством. Вот, вы теперь все свободные люди. Во всяком случае, начальство про вас так сказало. Берегите жизни, которые вам вверили, и свою жизнь, которую… вам тоже верили. Не относитесь, как к конвейеру. Творите и любите жизнь, потому что лица тех, кого мы не уберегли, остаются с нами навсегда.